Колосов Артём Викторович

Выбор

Я скоро умру. Лет через 60–70. Нет, я не живу в депрессии, просто, когда машина с твоей семьей, мчась по шоссе, врезается в отбойник, переворачивается четыре раза, а её салон превращается в блендер с выжатыми помидорами, раздробленным стеклом и детскими сандалиями, ты резко ощущаешь, что всё в этой жизни может в миг потерять значение. Пока моя семья ожидала помощи на краю трассы, я на верхней полке плацкарта возвращался с трехнедельного путешествия в пустую квартиру, где лишь урчал холодильник, натужно тикали стрелки часов и смеялись дети за окном. Когда я переступил порог входной двери, страх овладел мной до такой степени, что я решил для себя больше не тратить свою жизнь на то, что не делает меня счастливым. Так я научился ценить своё время. Этому правилу я следую ровно год, жертвуя вниманием к далёким от режиссуры предметам и близостью со сверстниками

Настройка

Кадр первый: гостиная, диван, пульт, моя 90-летняя бабушка и телевизор перед ней. Она давно задумывается о смерти и постоянно повторяет, что скоро её не станет. Такие ежедневные напоминания даже меня вгоняют в тоску, не то что саму бабушку. И вдруг — невероятно искренний, почти детский хохот. Я выглянул из кухни: по телевизору крутят «Кавказскую пленницу». Но тут фильм заканчивается, бабушка складывается, снова угрюмо сидит на диване, наблюдает за родственниками, которые каждый день проходят мимо и делают вид, что в упор не замечают умирающего человека. В тот вечер я предложил бабушке посмотреть ещё несколько её любимых фильмов, а потом — объяснить мне пару тем начальной школы по русскому. На её лице сияла жизнь. Так я понял, что кино и личное участие способны вселить надежду туда, где её уже почти не осталось.

Миссия

Кадр второй: я, маленький, в больничной палате. Ребята серьёзно болеют, многие боятся уколов, анализов, процедур. Я говорю им: «Это вообще не страшно», «Давайте в дурака переводного? Я раздам», «Держи, вот твои таблетки». А когда никто не видит — в истерике бью ногой по койке от очередной клизмы. В день выписки я прошу маму: «Можно ещё денечек?» Она изумляется, но договаривается с главврачом. Говорят, за всю историю больницы такого не было. Почему мне так хотелось остаться? Там, в больнице, я чувствовал, что без меня не обойтись, что я нужен. Мне понравилось это чувство, оно давало ясность мыслям, знание, что делать. Так я узнал силу, которую даёт ощущение своей миссии. Мне нравилось чувствовать себя связующим звеном этих маленьких жизней, быть частью чего-то важного.

Наблюдатель

Кадр третий: пустая раздевалка садика, все ушли, а я сижу, натянул одну штанину и думаю, разглядываю рисунки на шкафчиках: почему у Максима большой и сильный лев, а у меня чумазый вороненок? Или не так. Тусовка в квартире: друзья пьют и матерятся, по полу ползает убитый алкоголем сверстник. Я сижу молча и слушаю музыку. Или не так: дети миллионеров упиваются презрением, к тем, кто не так одет и не так себя ведет. И я один из них. Молча взираю на бессмысленность и фальш разговоров этих людей. Позже познакомился с творчеством художников-передвижников. Вдохновился. Конспектирую жизнь со стороны, находя сюжеты в повседневности, подмечая мимику, обрывки разговоров, нестандартное поведение и ситуации, произошедшие на глазах. Режиссура — единственная профессия, в которой я смогу оставаться за кадром и при этом показывать людям то, мимо чего они проходят. Так постепенно я учился тому, что очень люблю — наблюдать и искать средства поделиться своими наблюдениями.

Одиночка

Кадр четвёртый: я между низшим и высшим слоями общества, понимаю: моё амплуа — трагикомедии. Как у Чаплина в «Великом диктаторе», где смех не отменяет ужаса, а доброта — не синоним слабости. Люблю героев-одиночек: чудика у Шукшина, бродягу у Чаплина, Деточкина из «Берегись автомобиля» (бар, Подберезовиков узнаёт о благородных помыслах угонщика, который переступает закон ради справедливости). А ещё я — меломан (знаю, что так говорят многие, но это правда). Слушаю всё: от металла до джаза, от Цоя до Чайковского. Имею восемь лет музыкальной школы: аккордеон и фортепиано, а гитара — самоучка. Пишу песни. Моя вторая бабушка, вокалистка, говорит: «Выходят простыми, но заставляют задуматься». Музыкальный слух помогает строить ритм в моём кино: где затаиться, а где «ударить по зрителю». Так я определился с тем, с чего готов начать свой путь в кино и режиссуре.

Ответственность

Кадр пятый: мне 17, моя репортажная съёмка концерта электро-этнической группы, три оператора, два ведущих и, конечно, я. Работаем. Смена заканчивается. Мой учитель пермской киношколы Дмитрий Васильевич говорит: «Ты находил подход к каждому. Успокаивал, когда они возмущались, направлял». Глубоко внутри я проигнорировал его похвалу, чтобы поменьше думать об этом. Просто я окончательно убедился, что режиссура для меня — это не про власть, а про бережность к команде, которая влияет на качество итогового результата.

Милосердие

Кадр шестой: море, санаторий, кусты, мой 11-летний «друг» бросил в них котёнка и убежал. Я снимаю сланцы и лезу в заросли. Достаю вопящего ребенка, отдираю с нас колючки, возвращаю малыша матери. Краду у отца наличку, покупаю корм в пакетиках. Около 23:00 возвращаюсь к кустам и громко мяукаю. Пять минут — и я уже глажу сытых хвостатых. Животные для меня невероятно верные (не то что люди), но беззащитные. Хочу снимать про уважение к тем, кто слабее. Но так было не всегда. У меня дома живет хомяк. Я желал ему смерти. Шеф просто бегал, грыз семечки и кусался. И вдруг сбежал. Утро, собираюсь, опаздываю в школу, заглядываю в коробку с кормом… нашёл! Он смотрит на меня, я — на него. Секунды три — как в плохом вестерне. Шеф выпрыгнул и спрятался. Вот бы он вообще испарился. Просиживаю уроки в школе, смотря документальный фильм «Океаны»: мать-моржиха крепко обнимает своего сына. И тут меня пробило. Я сбежал с последней пары, «перевернул» всю комнату, но нашёл хомяка под шкафом, аккуратно его вытащил, промыл, высушил и посадил в клетку. Так я на собственной шкуре ощутил, что кино меняет отношение к живому. И я хочу освоить этот навык, поэтому мечтаю учиться у лучших, чтобы уметь переводить свои сложные чувства на язык кино.

Самостоятельность (и Чаплин)

         Я никогда не любил брать деньги у родителей. В 16 лет устроился в киберспортивное СМИ. Работал диктором, редактором, монтажером. Откладывал с каждой зарплаты. В 17 купил камеру и ноутбук. Считаю, что вкладывать свои ресурсы и душу стоит только в то, что потом принесёт еще больше. Кино — единственное, куда я хочу вкладываться бесконечно. В 15-летнем возрасте я увидел объявление о наборе в пермскую киношколу. Хоть там и было ограничение от 18, меня это не остановило. Я написал сценарий на заданную тему, собрал друзей, взял у одного телефон (камеры не было) и снял что-то похожее на кино. Артхаусный мастер, выпускник ВГИКа, сказал: «Для своего возраста неплохо». Я, конечно, ничего не запомнил с его лекций, но впервые ощутил вкус обучения и общения с единомышленниками, которые что-то во мне увидели.

         За 20 минут до начала концерта одного российского поп-исполнителя, пока все гости обсуждали лучшие московские бары, выпивали и целовались, я стоял в первом ряду, прямо у сцены, и с широченной улыбкой досматривал «Золотую лихорадку» Чаплина. Одинокий парень в толпе влюблённых, который смеётся над немым кино. Для меня это нормально. И если хотя бы один мой фильм заставит кого-то почувствовать себя менее одиноким — значит, я прожил эту короткую жизнь не зря.